Под угрозой дети
Что об этом думают взрослые люди, и в частности бывший секретарь Краснодарского крайкома партии С. Ф. Медунов.
БЕДА подкралась незаметно. Вначале она и вовсе казалась праздником. Краснодар 1980 года гремел и блистал лозунгами: «Даешь миллион тонн кубанского риса!» Взывали плакаты, листовки, на тортах кулинары выводили сладкую цифру — миллион, в расцветке мужских сорочек и женских ночных рубашек засияло солнце, дарившее тяжелой веточке риса ту же ошеломляющую цифру. Поезда уходили к Москве, неся на занавесках окон заверение: «Будет миллион!»
Миллион тонн вырвали у природы, распахав все, что возможно, взвесив и запротоколировав всю шелуху и пыль, приставшие к белому зерну. «Большой скачок» нарушил севообороты, повлек за собой множество экономических потерь, усилил загрязнение природной среды, вызвал в последующие годы ощутимое падение урожаев. За праздничными поздравлениями, за высокими наградами причастных лиц, и прежде всего главного именинника — тогдашнего первого секретаря Краснодарского крайкома КПСС С. Медунова, эти обстоятельства как-то прошли незамеченными. Зачем омрачать достижение?
Отрезвление пришло не сразу. О беде поведала безжалостная медицинская статистика. Кривая онкологической заболеваемости в Краснодарском крае — последствия химического допинга на рисовых плантациях — резко пошла вверх.
- Ну при чем здесь рис! При чем гербициды! — слыша упреки медиков, пожимали плечами некоторые краевые руководители. — Мало ли причин!
Один руководитель рассказывал о личном эксперименте, который он проделал с аквариумом, бросив туда ложку гербицидов, и ничего—живы рыбки! Другой уверял, что страхи преувеличены и препараты можно намазывать на хлеб вместо масла. Однако врачи настаивали — угроза исходит от рисовых плантаций.
— Так дальше нельзя! — Евгений Макарович Рубайлов, заместитель главного врача Красноармейского района, непреклонен в своем диагнозе. — Наш район — один из самых рисосеющих. И вот результаты: за пять лет онкологические заболевания выросли на 50 процентов, психические — на двадцать пять процентов. У детей подорван иммунитет. Раньше бронхиальной астмы у нас не было вообще, теперь — повальное заболевание. Аллергия — повально! На хуторе Тиховском среди рисовых плантаций люди умирают только от рака. На поля обрушивается больше сотни препаратов. Они поступают в совхозы без сопроводительных документов, без инструкций — рабочие толком не знают, как ими пользоваться. Тратим золото — расплачиваемся здоровьем. А сколько призывников бракуют в военкоматах! Помогите!
Погиб одни мальчик, который жил рядом с вертолетной станцией, откуда велась химическая обработка. В течение нескольких месяцев врачи пытались спасти его, пересаживали костный мозг. Сил организма не хватило — полная интоксикация. Но как ни страшен этот исключительный случай, страшнее хронические формы заболевания.
— Мне рассказывали, что встречается и алопеция, неожиданное облысение детей? — спросил я педиатра краевой детской больницы В. Г. Медникову.
— Да. В 1984—1986 годах были единичные случаи, два-три за год. В 1988 году уже 14 случаев.
— Виновник — таллий? Так утверждали в Черновцах.
— Мы таллия не нашли.
— Какая тогда причина?
- Вопрос открыт.
Но выяснилось, что некоторые дети, заболевшие алопецией, купались в прудах в районах рисосеяния. В какую химическую настойку они окунались? Можно только гадать. Очевидно, таллием беду не объяснишь.
ИТАК, кто же виновник? Рис? От него все беды? Молва так и судит: он, проклятый, вторгся на кубанскую землю и наделал бед. Суждение столь же устойчивое, сколь неосновательное. Рис — культура, конечно, спорная, но есть в его пользу несомненные доводы: он занял плавни, бросовые земли, дает приличные урожаи. Виновник не столько рис, сколько бюрократический раж, страх снизить показатель, потерять цифру вала. Страх заставляет хозяйственников держаться за технологию, которая открывает химии широкие ворота. При одной только мысли о снижении цифры следует приказ подняться самолету, распыляющему ядовитую эмульсию по округе. Эта преданность цифре - понуждает учитывать собранный урожай в бункерном весе: вода и пыль помогут беречь цифру. Выручай, родимая! Нельзя без химии, никак нельзя!
— Можно, конечно, обойтись без гербицидов, — отвечает исполняющий обязанности директора Института риса Михаич Иванович Чеботарев. — Но потеряем по 20 центнеров урожая с гектара!
Он улыбается снисходительно, как бы даже торжествующе, следя за произведенным эффектом, зная, что корреспонденту тоже небезразлична цифра. Однако продолжаю опрашивать специалистов. В краевом агропроме мне называют другую цифру потерь при переходе на безгербицидную технологню — десять центнеров с гектара. В сельскохозяйственном институте говорят о некотором снижении урожая, который затем, через 3—4 года, при обновленном севообороте выправится до обычного. Кто же прав?
Впрочем, что гадать. Посмотрим, что в реальности.
А в реальности вот что: безгербицидная технология набирает силу. Сорняки подавляются агротехническими методами, которыми совхозы овладевают все увереннее. И та гнетущая цифра, которой пугали общество ответственные лица, теперь не производит прежнего впечатления. В некоторых хозяйствах урожаи начали расти и без гербицидов.
С урожаями росли и аргументы. Но эти аргументы плохо слышал краснодарский Институт риса, учреждение авторитетное и каждым шагом утверждавшее как бы свое право на монопольное владение истиной. Новую технологию здесь встречали в штыки.
Михаил Иванович Чеботарев смотрит на меня соболезнующе, как на человека, которого обманули авантюристы, и напирает на гарантии. Как получить без химии гарантированный урожай? Не выйдет.
Но ведь есть и другая гарантия — неизбежное отравление людей?
Впрочем. Институт риса не чужд новым веяниям. И нынешний директор его Е. П. Алешин, который в 1977 году выбрасывал красивый лозунг «Довести средние (!) урожаи риса до 140 — 160 центнеров» (чем в свое время произвел сильное впечатление на краевое руководство), теперь уже не вспоминает о молодом задоре, а озабоченно пишет об экологических проблемах рисоводства. И можно было бы порадоваться таким метаморфозам, если бы в его общественных выступлениях не прорывались прежняя приверженность к химии и неверие в агротехнику.
Реверансы в сторону экологии не меняют сути позиции: надо аккуратно обращаться с химией, и тогда яды будут вести себя хорошо.
Как ядохимикаты ведут себя, я уже говорил. Когда специалисты разъясняют общественности особенности этого поведения, некоторые должностные лица приходят в ужас и машут руками: не надо нам такой правды. Л. И. Слынько, сотрудница Кубанского медицинского института, проводившая опыты на крысах, вынуждена была остановить исследования — последовал окрик. Кто видел результаты ее опытов, для того нет иллюзий — препараты производят страшную разрушительную работу в организме, и вряд ли тут человек имеет преимущества перед крысой.
НО ПЕРВЫМИ, пожалуй, тревогу забили аграрии. Е. Б. Величко, опытнейший ученый, который еще в 30-е годы занимался на Кубани выращиванием риса, ясно увидел пагубность узкой специализации, преобладания монокультуры. По сути, производство риса превратилось в рвачество, резко снизившее культуру земледелия. Стало казаться, что никакие агротехнические меры в борьбе с сорняками уже не нужны — ни севооборот, ни обработка почвы, ни водный режим чеков. Потребна только грубая технология, которая целиком рассчитана на психологию наемного работника, а не хозяина.
Евгений Борисович сел за письмо. Он писал первому секретарю Краснодарского крайкома Медунову, что дальнейшее применение гербицидов неизбежно породит крайне отрицательные явления и нанесет урон не только Нижней Кубани, но и стране в целом. Оно приведет к массовой гибели рыбы, уничтожению ее ценных пород в Азовском море, заболеванию скота, резкому ухудшению здоровья людей, падению трудоспособности и даже умственному недоразвитию молодежи.
Евгений Борисович вручил это письмо С. Медунову в феврале 1980 года на одном из совещаний.
— Ну, а какова была реакция? — интересуюсь я.
Евгений. Борисович разводит руками:
— А никакой...
Медунов не проявил никакого интереса к этому письму, а когда услышал выступление академика Неунылова с приблизительно теми же мыслями, пошутил: «Вот тут академик Неунылов занял унылую позицию...».
Время уходит, мы стареем, и наши шутки стареют и уже отсвечивают слезами. В 1989 году я беседую о былом с С, Ф. Медуновым в его московской квартире. Этому человеку теперь не позавидуешь. Он подавлен физически и морально, и кажется, воздух в его комнате спрессован от боли. Сергей Федорович жалуется на несправедливость, на то, что в его деле не было открытого партийного разбирательства — не дали слова для защиты. Я не вступаю в спор с человеком, о котором слышал столько тягостных рассказов. Юридическими фактами, как говорится, не владею и потому сворачиваю на тропинку, где чувствую себя увереннее.
— В 1980 году, когда все было брошено на достижение кубанского миллиона, ставился ли вами вопрос о правомерности учета в бункерном весе?
— Нет, не ставился.
- Обсуждался ли тогда вопрос о целесообразности авиации при химических обработках?
— Нет, не обсуждался.
— Что же делалось для того, чтобы снизить воздействие химических веществ на человека?
— Дано поручение науке.
— И это поручение выполнено?
— Практически нет.
- Сергей Федорович тоже сворачивает на тропинку, где он чувствует себя увереннее, и говорит о том, как он вел работу по внедрению в крае твердых пшениц, как добился, что Краснодар имел почти в любое время года свежие овощи: «Иван Петрович Павлов считал, что человек продлевает себе жизнь на одну треть, если каждый день ест свежие овощи». Он вспоминает, как край рвался к кубанскому миллиону: «Большая задача рождает большую энергию, диалектика!» Леонид Ильич указал. Как же можно отказаться! Вот и крутишься! Весь край в напряжении, возбудили патриотизм.
Сергей Федорович четко разграничивает: ответственность за свою инициативу перекладывает на покойника — заслугу же за воспитание патриотизма берет себе.
— Когда статистика сообщила: есть миллион! — миллион девять тысяч! — у людей на глазах слезы, у меня комок в горле...
Голос Медунова дрожит, но разговора о последствиях «большого скачка» он избегает.
— Сергей Федорович, в 1980 году Евгений Борисович Величко писал вам о неверном направлении рисового производства, о губительном увлечении химией.
— Величко... Не помню...
Внимал тогда С. Ф. Медунов другим, самоуверенным голосам, тем, кто обещал невиданные урожаи — в среднем 140—160 центнеров с гектара.
Теперь Сергей Федорович за новую технологию. Но тогда, тогда... Может быть, сегодня не было бы тех ужасающих медицинских показателей, если бы тогда был услышан честный, твердый голос старого ученого.
Да, теперь краевые руководители соглашаются; нужно переходить на новую технологию. Но как тяжело, как неповоротливо движется дело! Как завораживает, как угнетает цифра вала! Как бы не снизить, не потерять... Другая цифра, кривая заболеваемости, почему-то так не гнетет. «К 1991 году мы избавимся от авиахимобработок», — заверяли меня в крайагропроме. Но приказ главного санитарного врача СССР повелевает запретить с 1 июля сего года проведение таких обработок в густонаселенных районах. С 1 июля 1989 года!
Жизнь создала два направления в науке, две школы. Одна — Амелина, Величко, Кучеренко — пропагандирует принципы безгербицидной технологии, другая считает, что это невыгодно, нерентабельно, неэкономично. Как разрешить этот спор? Для этого нужна конкуренция школ, честное соперничество. Может ли состояться соревнование инакомыслящих при высокомерном монополизме? Вряд ли. И за это расплачиваются здоровьем невиновные, непричастные — дети.
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ. В Краснодаре, в магазине на ул. Красной, перед отъездом я купил 150 граммов кубанского риса: узнать, не поражено ли зерно гербицидами. Не давала покоя снисходительная улыбка Михаила Ивановича Чеботарева, который убеждал меня, что в само рисовое ядро никак — ну, никак! — не могут проникнуть ядохимикаты, у зерна есть защитная оболочка.
Пакетик был отправлен для анализа в Киев, во Всесоюзный НИИ гигиены и токсикологии пестицидов, полимеров н пластических масс. Ответ НИИ гласил: «в рисе обнаружен пропанид — 0,064 мг/кг». Весьма вредный компонент. Вот такая рисовая кашка!
М. ПОДГОРОДНИКОВ
«Литературная газета», 13.08.1989
Пусть люди знают правду
Как известно, решением Гагаринского райкома партии г. Москвы С. Ф. Медунов исключен из рядов КПСС — «за серьезные отступления в бытность., первым секретарем Крас* нодарского крайкома КПСС от требований партии об усилении борьбы со взяточничеством и другими корыстными злоупотреблениями, выгораживание руководящих работников края, уличенных во взяточничестве, и неискренность перед партией».
Statistics: 134
Отчего умер Андрей Сахаров?
Что показало вскрытие и почему так долго не были известны результаты анализов