Молодость в клетке
То, что вы прочитаете сейчас,—не художественная проза. Не писательская фантастика. Это воспоминания человека, прошедшего через ГУЛАГ.
В предисловии к своим записям сам автор — Д. А. Быстролетов пишет так: «Эта рукопись — обстоятельное и честное свидетельское показание о пережитом в годы культа личности Сталина с ноября 1938 по февраль 1956 г. Без всякой надежды быть услышанным при жизни я твердо верю в наше будущее и работаю ради него и для него. Тринадцать лет самоотверженной борьбы и труда в нашей разведке и почти восемнадцать лет тяжелейших моральных и физических испытаний в заключении закалили меня...
Будь что будет — я пишу в собственный чемодан, но с глубокой верой в то, что когда-нибудь чьи-то руки возьмут эти страницы м используют их по прямому назначению — для восстановления истины... Придет время, и жертвам Сталина и его подручных поставят памятник. Пусть моя рукопись будет щепоткой земли в его основание...»
Д. А. Быстролетова уже нет среди нас. Но его мечта исполняется: следом за рукописью «Как я умер», опубликованной в нынешнем году в молдавском журнале «Кодры», мы начинаем печатать в 1990 году вторую книгу {из восьми!) — «Молодость в клетке». Отрывок из нее я хочу предложить читателям «Труда».
Юрий ГРЕКОВ, главный редактор журнала «Кодры».
РАННЕЙ ВЕСНОЙ сорок второго года на первом лагпункте Мариинского отделения Сиблага я вечером отнес нарядчику список освобожденных от работы на следующий день и кое-как, скользя и балансируя руками, пробирался к себе в больничный барак...
Я пробирался вперед, определяя направление по освещенным окнам бараков, и злился, потому что идти оставалось еще далеко.
Вдруг дверь одного из женских бараков распахнулась. Вышла дневадьная — отжать грязную воду со швабры. Узнав меня в снопе тусклого света, она крикнула:
— Доктор, зайдите сюда! Здесь кто-то умер и валяется на полу!
Я вошел в помещение. В луже грязи неподвижно лежал маленький, щупленький мужичонка в рваной телогрейке и штанах, без шапки. Стриженая голова и руки были так густо намазаны грязью, что лежавший казался негром.
— Как он попал к вам?
— Нарядчик с самоохранником принесли. Открыли дверь, швырнули и убрались, гады. Сказали, что, мол, это — штрафник из Искитима
Лежавший был так худ, что выглядел скелетом, одетым в тряпье. Пульс не прощупывался. В карманах ничего не оказалось. Повернул мертвую голову на свет. Сквозь слой грязи нельзя было разобрать ни возраста, ни даже черт лица...
— Ладно, давайте его в морг.
— Чего это «давайте», доктор? Мы таскать мертвых мужиков не обязаны! Это не наше дело! — отрезала староста.
«Она права, — размышлял я. — Но если я пойду за санитарами в барак, а потом с ними вместе сюда и в морг, выйдет двойная работа».
Я нагнулся, просунул руки под тело и взвалил его себе на плечо.
Из приличия староста всплеснула руками:
— Да что же вы, доктор... на себе...
Но я молча толкнул дверь ногой и снова вышел в дождь и темень...
Морг я кое-как открыл, потопал ногами, чтобы разбежались крысы, ногой нащупал груду тел и бросил на нее с плеч свою ношу. Она мягко шлепнулась, а я разогнул спину и взялся рукой за стену — голова кружилась, колени дрожали. Но когда я повернулся, чтобы уйти, в темноте вдруг послышался тихий стон. Обругнув ожившего на двадцати четырех известных мне языках, я опять взвалил его на спину и поплелся в другой конец зоны, к себе в барак.
Это новое путешествие оказалось настоящим бедствием. Мы несколько раз падали в ямы, я карабкался вон, с величайшим трудом взваливал себе на плечо тело и, скользя и балансируя, наконец дотащил до мужского отделения барака.
— Получай штрафника из Искитима, Васька. Пойди в баню, попроси ведро теплой воды, ополосни и вытри. Уложи у печки. Накрой тряпьем. Потом стукни — я посмотрю его.
Васька появился снова ровно через минуту.
— Доктор, это девка!
Я взял шприц, эфир, вату и ампулки с кофеином и камфарой и пошел взглянуть. На грязном полу действительно лежало тело девушки-подростка, черное и блестящее, как у негритянки.
Звали ее Аленкой. Ей шел пятнадцатый год. Она оказалась сиротой — отца, старого сибирского партизана, коммуниста и председателя далекого северного колхоза, забрали в тридцать седьмом, мать годом позже умерла, а колхоз приютил девочку и дал работу на маслобойне, помогать уборщице. Годика через два полевая бригада шла на работу, и одна из женщин крикнула «Аленка, дай масла на хлеб!»
Девочка дала кусочек. Кто-то донес, и ей, как дочери «врага народа», всунули десять лет за расхищение социалистической собственности. В лагере она попала в компанию настоящих воровок. В Искитиме иа известковых карьерах проработала год. Заболела и как инвалид доставлена в Суслово, Обыкновенная история и обыкновенная малолетка — стриженая, грязная, полуголая, вечно голодная. Физически недоразвитая. Матерщинница с синими татуировками.
По указанию начальника МСЧ она была оставлена в бараке для отдыха и откорма, Я сделал соответствующую отметку на ее карточке и забыл о ней: таких у меня было много.
ПЛ0Х0 ЖИВЕТСЯ лагерному врачу, если он не связан ни с оперчекистской частью в качестве секретного осведомителя, ни с блатным миром, которому продает за ворованные пищевые продукты наркотики и спирт, освобождение от работы и направления в больницу перед этапом. Хуже того, я был еще и штрафником, вдобавок к этому, и «тяжеловесом». За мной, согласно следственным документам, числились: подготовка вооруженного восстания, шпионаж, террор и участие в заговоре. Время было очень тяжелое, военное, и приходилось, как говорится, держать ухо востро.
Бывало, до подъема сниму пробу на кухне и со всех ног несусь а амбулаторию на срочный прием заболевших ночью или специально назначенных с вечера для проверки температуры. Потом начинается развод, на котором врач стоит со списком больных в группе придурков, то есть заведующих внутрилагерными службами: кухней, баней, каптеркой. Вздумается лагерному крикнуть, что ему утром не дали хлеба или ночью не поставили латку на валенки — и немедленно возникнет ЧП. Начальник грозно поворачивается к каптеру дяде Пете или завкухней дяде Васе и тут же, при всем честном народе, требует объяснения, а если нужно, то и немедленно сажает провинившегося дядю в изолятор. Здесь во всем блеске видна гуманность и демократичность лагерей.
Кончится развод, сытые и хорошо одетые дяди расходятся по своим теплым берлогам, полуголодные и полураздетые рабочие на десять часов исчезли за воротами в студеной мгле, а амбулаторный врач, всегда выполнявший еще и работу санитарного инспектора, отправляется в обход зоны, всех точек, где может возникнуть очаг инфекции, - и прежде всего уборных, мусорных ям и морга. Работы много, дорога каждая минута. Я бегу с места на место и настороженно поглядываю на ворота: всегда можно ожидать обычной неприятности — этапа.
А ворота действительно распахиваются, показываются собаки и стрелки во главе с начальником конвоя, а затем плетутся этапники. Вначале более или менее ровными рядами, потом кое-как, кучей, поддерживая друг друга. Позади скрипит, телега или две с обессилевшими или умершими. Трупы везут до места назначения и сдают как живых, после чего врачи составляют на них акт и производят вскрытие, чтобы установить причину смерти. Актом о вскрытии и заканчивается дело номер такое-то, после чего оно опечатывается и сдается в архив, а трупы штабелями складываются в передней морга до времени, когда накопится достаточно для заполнения очередного рва.
ПРОБЕГАЯ ПО ЗОНЕ, я с одного взгляда мог определить характер входящего в ворота пополнения — старые это лагерники или новички, малолетки или взрослые, здоровые или доходяги. Вот мелькнули пестрые юбчонки —- значит, пригнали женщин и девочек. Я нехотя поворачиваю к воротам. Так и есть — пришли малолетки. Они сбились в кучу и испуганно смотрят кругом,— еще бы, ведь это их первые минуты в лагере! Вокруг кольцом стоят вооруженные палками самоохранники из бандитов и хулиганов и толкутся выползшие из берлог дяди. Пока начальник конвоя сдает пакеты с делами начальнику первой части, дядя Петя, каптер, уже осматривает одежду прибывших. Дядя Вася, завкухней, получает документы на питание, дядя Коля, завбаней, готовится мыть людей и прожаривать их одежду, а дядя Миша, нарядчик, командует и дядями, и прибывшими, стараясь поскорей всех одеть, накормить и вымыть до начала комиссовки. Часа через два-три явятся заспанный главный врач и начальница медсанчасти, и этапники получат категорию труда в зависимости от состояния здоровья — еще одно зримое проявление лагерной гуманности и благоразумия.
— Ты, курносая, выходи! Пойдешь сейчас к начальнику! — командуем Мишка Удалой, молодой нарядчик, перешедшим в «суки» из «честных» воров. — Ты тоже! Да не ты, вон та, в платке.
— Мишка, для меня возьми вон эту, в пальто, — указывает глазами дядя Петя на высокую худую девочку в синем обшарпанном пальтишке и шапочке, из-под которой торчат косички, от грязи похожие на крысиные хвосты.
— А мне рыжую, маленькую, — шепчет дядя Вася.
— Да на что тебе такая гнида? Выбирай повыше, которая в теле! Ну и этап: все, как воблы, и выбрать нечего...
— Хочу эту!
— Ладно. Эй, Морковка, выходи! Вещи оставить на месте. Не бойся! Сейчас все вернетесь обратно. А ты, Султанов, мигом обернись с баландой. Пайки возьми у хлебореза, скажи ему — я все учту. Понял? Живо! Все давай в небесную канцелярию! Там будем принимать.
Дяди перемигиваются и шмыгают в разные Стороны.
Теперь времени остается мало: я должен участвовать в комиссовке, вприпрыжку бегу с одной точки к другой.
В СТОРОНЕ от всех других строений в углу зоны стоит чистенькая избушка. Обычно вокруг ни души — лагерники обходят ее на расстоянии: это морг.
Но сейчас дверь полуоткрыта, и я издали слышу приглушенный, но оживленный говор. Не открывая двери, смотрю внутрь. На штабеле, прикрытом рваным брезентом, сидят отобранные дядями девочки. У каждой в руке по миске горячей баланды и по куску хлеба. Они торопливо тянут жижу через край, железо обжигает им губы, все морщатся, но на лицах написано блаженство. Глаза, не отрываясь, смотрят на ведро: в нем курится оставшаяся баланда. От усердия по лбам текут капли пота. Приторно пахнет трупами и горячей пищей, но девочки ничего не замечают — это минуты острой радости жизни. Дверь в другую комнату тоже полуоткрыта, там приглушенная возня дядей около высокого стола, на котором в другое время делают вскрытия.
— Следующая кто? — строго спрашивает Мишка Удалой, пропуская обратно девочку с косичками, которая еще держит в руках пальтишко и платок.
— Ты, Валька! Иди!
— А меня уже оформили. Катька одна осталась. Ишь, прилипла к миске. Иди, Катька...
Катька нехотя отрывается от миски и, дожевывая на ходу хлеб, исчезает за дверями.
— Ты чего ревешь? — развязно спрашивает девушка постарше рыжую конопатую девчонку.
— Больно як було... Сейчас нутро болить, — хнычет та, жадно хлебая баланду из запрокинутой миски: это ее выбрал жирный каптер дядя Петя, проворовавшийся директор одного из московских магазинов. У девочки слезы текут по конопатым грязным щекам прямо в горячую жижу. Она торопливо утирает нос рукой, в которой зажат хлеб, и глядит на ведро: опоздать нельзя. Здесь те, кто постарше и посильнее, расхватают все. Это — жизнь без милосердия.
— Поболит и перестанет! — нагло отвечает опытная. — Здоровей будешь, привыкай, не у мамы, Морковка!
Девочки хихикают. — И придумает же: Морковка!
— А это ее нарядчик, дядя Миша, так прозвал! — девушка вынула из-за уха папиросу, подаренную Удалым, закурила и вдруг усмехнулась:
— А вообще я вас, девочки, поздравляю! Это радостный для вас день, вы теперь оформленные. Поняли? Дамы!
Дамы насупились и дружно засопели, но ни одна не ответила ни слова.
«Тут ничего не поделаешь, — думал я по пути к бане, — Нарядчик — любимец и слуга опера, ему доверие и защита. Он - царский опричник, опора трона. Я — враг народа и штрафник. Нашу присланную из Москвы вольную начальницу на разводе прямо при заключенных кое-кто из начальства кроет похабными словами. Она бессильна, как и я. Здесь ничего не поделаешь, потому что корень зла не в людях, а в системе. — двуликой, противоречивой смеси разумного человеколюбия со сталинской звериной бесчеловечностью. Эта система готовым негодяям развязывает руки а еще неиспорченных людей превращает в негодяев. Потому что в основе ее положено бесправие одних и своеволие других. Рабство...»
Д. БЫСТРОЛЕТОВ.
Газета «Труд», 17.10.1989 года
Statistics: 135
Сволочь позолоченная
Кто хочет знать, знает все. Кто умышленно, намеренно не желает знать правды об убитых и замученных и восхваляет Сталина — подонок.