Забытый десант
Из воспоминаний бывших «афганцев» о первых днях после войны...
«...Нам говорили, что Родина встретит, как надо. Дадут отпуск, отправят в центральные округа. Но после парада в честь вывода нас разместили в палаточном городке рядом со свинарником и сказали, что здесь мы будем жить 2—3 месяца «в интересах безопасности государства». «Соседняя часть попала в такую же переделку, их поселили в бывшем вещевом складе, там нет до сих пор ни воды, ни электричества, ни отопления. В ответ на наши вопросы мы только слышим одно: «Мужики, держитесь! Вы прошли суровую школу...» Мы готовы выполнить свой долг, но, скажите, когда мы увидим наших родных?»
Из письма воинов-интериа-ционалистов в редакцию «Комсомольской правды». Под письмом 27 подписей офицеров и прапорщиков.
Это письмо — из апрельской почты. К середине мая, как нам сообщили, обстановка изменилась. Никто уже не живет в палатках. Большинство солдат уволено в запас, а офицеры и прапорщики отбыли к новым местам службы или в отпуска. Инцидент исчерпан. Но после того, как наш корреспондент побывал в одном из гарнизонов ТуркВО, стало ясно, что списывать в архив это письмо рано.
Все, что к северу отсюда здесь называют Союзом. От порога любой офицерской квартиры до границы — два километра.
Девять лет городок считался прифронтовым. Война прошлась по нему так, что из тех, кто жил здесь в семьдесят девятом, почти никого не осталось. Война прошла по живому, по людям.
В начале февраля в городе исчезла водка. Весь январь стояла спокойно, а тут пропала. Это был верный признак того, что войска будут в городе со дня на день. Второй приметой больших событий стали репортеры. Приехали даже четыре американца. Эти тертые мужики готовы были жить хоть в окопе, а их поселили в новенькой гостинице «Интурист». Они поняли, что приграничная закрытая зона не помеха для русского гостеприимства.
Город готовился к встрече «афганцев». Потеснились солдаты в казармах, отстроенных еще перед русско-японской войной. Потеснились офицеры в общежитиях, для семейных приготовили квартиры. Но за три дня до вывода оказалось, что гарнизону придется принять значительно больше людей, чем намечалось. Объяснялось все высшими стратегическими интересами, но ведь ими не накормишь и не согреешь людей. Весь город был поднят на ноги, несколько дней и ночей без сна солдаты и офицеры гарнизона разворачивали палаточные лагеря, походные кухни, строили времянки, освобождали под казармы склады.
В газетах об этой «штурмовщине» ни слова не появилось, а когда безмерно уставшие от тяжелейшего перехода части вошли в такой же усталый город, пресса сообщила лишь о митинге. «Закончен праздничный митинг. И вот уже военная колонна отправляется на место своей постоянной дислокации. Боевая техника уходит...»
Техника, может, и уходила, а люди оставались. Бытовая неустроенность, накопившаяся усталость и непонятная многим отсрочка встречи с родными — все это отзывалось вспышками «дедовщины», пьяных драк.
Павел Самойлов, старший лейтенант, замполит роты, вышел из Афганистана 8 февраля 1989 года:
— Когда я ехал через Шинданд на броне, в нас кинули кирпичом. Я даже не обернулся, сижу с оружием, думаю: народ отсталый, умаянный. Пусть кидают, лишь бы в спину не стреляли. Со слезами границу пересекали. Счастливый был, что дожил до 27 лет. У меня как раз 12 февраля день рождения был. Вот в этот день мне и стало тошно на душе, обидно. Тоже мне, думаю, именинник, даже приткнуться негде.
Так и прошатался по городу.
Сергей Ходько, старший лейтенант, замполит роты:
— Первое чувство было: нас здесь не ждали. Жилья нет, в гостинице мест нет, есть нечего, в столовую пойдешь — весь обед простоишь за куском баранины. Подарки, что родным везли, и то не все довезли.
Уходили торгашам японские кассеты, столь дефицитные сейчас в Союзе. А на многих из них — афганские записи, последние песни, написанные между последними боями на чужой земле. В них все о доме. О той жизни, что будет на Родине.
«А когда вернусь с Афгана, жизнь прекрасную начну, позабуду все страданья, смысл жизни я пойму...»
Виктор Пономаренко, капитан, замполит батальона:
— Мне хотелось поскорее забрать жену. Всё время, пока был в Афганистане, не мог простить себе, что оставил ее так... Я уезжал в Афган из Белорусского округа, там мне обещали квартиру. Начальник отдела кадров политуправления армии божился: «Я даю тебе слово, служи спокойно!» Только я добрался до Ташкента, узнаю: выставили мою жену на улицу. Зам. по тылу пришел и выгнал из общежития. С трудом я добился, чтобы жене дали комнатку восемь квадратных метров, в коммунальной квартире.
Кому нужен был тот февральский десант, выброшенный под туркменские сопки и забытый на целых два месяца? Зачем надо было оттягивать долгожданные встречи с родными, играть на нервах и без того настрадавшихся людей?
Командование Н-ской части, дислоцированной сейчас в городе, вполне определенно разъяснило мне, что решение о такой странной встрече «афганцев» принималось в самых высоких инстанциях, было обосновано самыми что ни на есть высшими интересами. Народная власть в Кабуле продержалась эти самые критические весенние месяцы, а наши ребята продержались здесь. Хорошо то, что хорошо кончается.
Я не стал спорить о том, что считать «высшими интересами». Просто подумал о том, что со слов о «высших интересах государства» десять лег назад начиналась афганская война. И мы воевали бы еще двадцать лет, если бы не осознали, что человек и есть высший интерес, и только исходя из этого понимания, все другие интересы могут иметь смысл. Тогда в приказах появилась фраза «Беречь людей!» И награды стали вручать уже не только за успешные операции, но и за спасенных, сбереженных от гибели людей. Приказ, актуальный для тех, кто сражался под душманекими пулями, на родной земле показался кому-то излишне сентиментальным.
И ге, кто выжил и вернулся, поняли, что здесь ничего не изменилось. Только подросли дети да постарели матери. Только быт их оказался разрушен дотла, и все надо начинать с нуля.
Владимир Петраков, майор:
— Здесь, в Союзе, армия осталась, какой и была, а нас, «афганцев», опять хотят вернуть к тому состоянию, довоенному. Здесь по-прежнему ценится тот, кто втирает очки и лезет вверх по костям подчиненных. Если раньше говорили: «Делай, как я», го теперь проще: «Я приказал»...
Андрей Чаманский, капитан, вернулся из Афганистана в 1986 году:
— Когда нас только вывели, в клубе выступил военнослужащий без знаков отличия, видимо, большой начальник. Наобещал кучу всего: и заменят нас в течение года, и жилищные вопросы решат. Но вот уже два с половиной года прошло, а замены нет. Мне кажется, о нас просто забыли. Вот говорили мне в прошлом году о том, что все воины-интернационалисты награждаются специальным знаком и Грамотой Верховного Совета СССР. Здесь ни у одного «афганца» ни того, ни другого пока нет. Кандидатом в депутаты от нашего округа был генерал, заместитель начальника Генштаба. На выборах я голосовал против, на обратной стороне бюллетеня написал: «Как генерал заботится о наших нуждах в ТуркВО?»
Для тех, кто наблюдал вывод войск по телевизору, эта операция могла показаться одним мгновением. Для города вывод был мучительно долгой эпопеей. Первая людская лавина сошла на город еще в октябре 1986 года. «В одну из южных точек нашей страны вчера утром торжественным маршем вступил еще один полк, — писали газеты. — С полком пришли и военные медики. Но особой работы им не было...»
Рассказывает начальник гарнизонного госпиталя подполковник Виктор Кляхин:
«Я вспоминаю эти месяцы, как катастрофу... Выведенные войска принесли тяжелые инфекционные заболевания: болезнь Боткина, брюшной тиф, малярию. К декабрю в госпитале оказалось полгорода: солдаты, женщины, дети. Мы закрыли все отделения, кроме хирургического и инфекционного, люди лежали в коридорах, в палатках. Дефицит воды доводил нас до отчаяния, ведь нужно было влить в больных тонны раствора. Мы ждали помощи, а вместо этого в конце 86-го года у нас сократили поликлиническое отделение госпиталя. С того времени мы продолжаем работать в режиме фронтового госпиталя. Вместо полного штата у нас работает чуть более трети. На два отделения— родильное и детское — один фельдшер...
Об этом фельдшере в госпитале холят легенды. Он ставит детям уколы во сне, принимает роды, и женщины говорят, что у него счастливые руки. Этот фельдшер — 19-летний «афганец» Иван Сидоров, рядовой срочной службы.
В городе нет стариков, но есть кладбище. И стоят там железные кресты да звездочки. Их не видно от гостиницы «Интурист», комиссии и инспекции сюда не заходят. Это — не военный объект. Это всего лишь объект нашей совести...
Здесь очень много детей. Много совсем маленьких — двух- и трехлетних. Я не видел, чтобы они играли в войну... Уже после командировки, перелистывая блокнот, я пытался понять, почему все, от командира до солдата, говорили о детях. С любовью, надеждой, болью. Мне кажется, это дети возвращают многих «афганцев» к нормальной жизни. Они спасают отцов от ночных кошмаров, от озлобления, они защищают...
Врачи говорят, что для человека, прошедшего Афганистан, главное — чувство защищенности. Это не слабость. Просто «афганцы», как никто, поняли всю меру хрупкости человеческой жизни. Так легко убить человека, стереть его след с лица земли. Солдаты, возвращавшиеся через Саланг, рассказывали мне, что самое тяжелое в этом переходе домой были не лавины, не засады — самое страшное было оставлять на дорогах Афгана самодельные обелиски нашим павшим. На одном Саланге их около тридцати.
После войны «афганцы» словно получили новое назначение, вернее, предназначение. Они почувствовали себя не только отцами-командирами, но и просто отцами. Разлука с сыном или дочкой стали невыносимы, обычные детские хвори лишают покоя.
Дети 40 й армии... Детский фонд взял под свою опеку тех, кто потерял отцов, но дети тех, у кого отцы вернулись живыми, мне кажется, тоже нуждаются в особом внимании. Деги были первыми пострадавшими от этой войны — ребенок, оставшийся на два-три года без отца, — не безотцовщина ли? Да и сейчас многие «афганцы» живут в разлуке с семьями — в местах назначения нет жилья.
Трудно в гарнизоне с детьми — тяжелый климат, постоянная угроза инфекционных заболеваний. А сколько таких мест по Союзу, где военный, вечно жертвующий собой, жертвует и здоровьем своих близких. Эти обстоятельства не влияют на выслугу лет, эти потери Министерство обороны не компенсирует. У военного не может быть ничего личного, кроме «личного дела».
Капитан Владимир Миронов (фамилия изменена — Д. Ш.), командир роты, вышел из Афганистана в 1986 г.:
— В начале года, когда шел вывод, моя дочь подхватила болезнь Боткина. Я был сутками в казарме, не знал. Жена отвезла дочку в районную больницу. Шестилетнюю девочку даже не посмотрели, оставили в коридоре, здесь же лежали взрослые с гепатитом и тифом. Туалет в этой больнице на улице, аппаратуры, лекарств фактически нет. Я отпросился из части, побежал в больницу, забрал дочку, принес ее в наш госпиталь. А там нет детского инфекционного отделения, ее не берут. Что делать? Прибежал домой, сделали мы дочке отдельный угол, притащили капельницу и стали сами выхаживать. На другой день приходит милиционер и говорит: «Не положено!» Мол, лечить на дому таких больных нельзя, СЭС запретила. Я говорю, что не отдам дочь, хоть штурмом нас берите, мне, кроме нее, терять нечего. Он тогда привел второго милиционера, но я откупился от них штрафом, и они оставили нас в покое. Мы выжили...».
В городе официально значится детская поликлиника, и при ней два врача. Она располагается в здании, которое иначе, как бараком, не назовешь. До прошлого года здесь была городская милиция (для нее построили новое здание). Несколько раз в разное время суток подходил я к поликлинике, но всякий раз на дверях висел амбарный замок...
Война кончилась, а проблемы в военном городке остались все те же: как устроить ребенка в детский сад (он один, а детей не одна тысяча!), как накормить ребенка... Когда завозят молоко, простоять в очереди можно до обеда, кто достоялся, — счастливчик! Овощных и фруктовых пюре не достать.
Ашхабадский поезд здесь всегда встречают, даже если в поезде к концу пути не остается ни одного пассажира. Встречают не пассажиров, а вагон-ресторан. Если повезет, здесь можно купить сосиски за 4 рубля 18 копеек (килограмм) или десяток яиц— за 1 рубль 70 копеек. Жены офицеров приходят сюда с детьми за полтора-два часа, чтобы занять очередь.
Дверь вагона-ресторана открывается не сразу. Владелец «лавочки» любит потомить людей на полуденной жаре до полуобморочного состояния, а потом уже приоткрывает дверь и, держа в одной руке бутылку с «пепси», спрашивает: «Что вам, голодные?»
Все, что случилось после парада с вернувшимися в гарнизон «афганцами», не списать только на ротозейство и халатность конкретной тыловой службы, на неисполненные обещания какого-то конкретного чина. Речь идет о большем. Ведь это мы (говоря высоким слогом — народ!) обещали ребятам: «Вы уж только вернитесь, а мы за ценой не постоим...».
Но вот «афганцы» вернулись, и оказалось, что именно за ценой мы и постояли.
Д. ШЕВАРОВ.
(Наш спец, корр.). Туркменская ССР
«Комсомольская правда», 18.06.1989
Statistics: 85
Ненужные фронтовики
В 1948 году по Указу Верховного Совета Карело-Финской ССР (впрочем, скорее всего, по указанию «из Москвы») был образован «Дом инвалидов войны и труда». Калек здесь держали в нечеловеческих условиях. Старые монастырские постройки были практически не пригодны для жилья. В некоторых зданиях отсутствовали крыши, а электричество сюда провели лишь через несколько лет.